МИТЯ

Повесть о любви к быку

…– Или Дмитрием, как Донского, – больше всего во мне муж любил глаза, душу и нашего сына. Его счастливый взгляд переходил с живота на поверхности моих глаз, внутрь и обратно. До родов оставалось совсем недолго, но он листал святцы уже сейчас. – Димка. Митя. Ты как?

– Димка… Митя…

***

…– Ско-то-лож-ни-ца, – громко считала свежую надпись с моего забора племянница Сонечка и вопросительно подняла на меня умные серые глазки. – Тётя Тася, а что это значит?

– Ну… так называют тех, кто слишком любит животных.

– Это плохо?

– Плохо человеку любить животных больше, чем людей.

– Почему?

– По многим причинам. Во-первых, любовь – это человеческое чувство. С любовью человек должен относиться к людям, а к животным – с заботой и мудростью, а они к нему – с благодарностью и послушанием.

– Люди приручают животных, а животные не приручают людей.

– Да. Во-вторых, мы не можем общаться друг с другом, потому что разговариваем на разных языках.

– А я умею мяукать, как Мурка.

– Ну, промяучь «здравствуй».

– Мяу.

– А «спасибо»?

– Мяу-мяу.

– А «почеши мне спинку»?

– Мяу-мяу-мяу.

– Да ты просто молодец! А Мурка знает какие-нибудь человеческие слова?

– Нет. Мурка не знает.

– Вот видишь. В-третьих, любящие должны быть похожи, потому что у них родятся дети, а если родится наполовину человек, наполовину животное, что это будет такое?

– «Не мышонок, не лягушка, а неведома зверушка»… А ты любишь животных больше, чем людей?

– А тебе как кажется?

– Нет… то есть да. Митю.

– Ну, Митя не животное. Просто его заколдовала злая волшебница, а я своей любовью его расколдовываю. Как в «Аленьком цветочке».

– Ты на нём голая катаешься?..

***

Всё началось с того что я потеряла платок, а Митя его нашёл. Вычислил дом по запаху, ждал у крыльца и, когда мы с Антоном вышли, подошёл и протянул мне. Я, конечно, удивилась, поблагодарила и потрепала его по холке, а Антон отпустил какую-то шутку. Никто не воспринял это всерьёз.

Через некоторое время по утрам я стала замечать митины следы вдоль забора, а однажды нашла у калитки выложенную из клевера фигуру в форме сердца. Шутки Антона становились ревнивее, а мне начали сниться странные сны.

Однажды ночью я проснулась от звука разбиваемого стекла. Под окном, неизвестно как проникнувший в огороженный сад, стоял Митя, и его глаза блестели, как у пьяной девушки. Почувствовав, что нужна ему, я вышла и приласкала его, он был спокоен, но странно дрожал и вдруг упал на колени. Не в силах поднять его, я опустилась рядом и просидела с ним всю ночь, он был тёплый и целовал мои руки, блаженственно опустив ресницы, и, убаюканная его теплом и нежностью, я заснула, а утром проснулась одна, на сене, заботливо укрытая.

Вечером Антон переселился ко мне, а Митя исчез.

Антона злило, что я волнуюсь о Мите, но я ничего не могла с собой поделать, я чувствовала ответственность за него и не видела в этом ничего плохого. В ту неделю пропало с верёвки одно из моих вывешенных сушиться платьев.

Как оказалось, моё волнение было небеспочвенным. На восьмой день ко мне прибежал мальчик и передал просьбу пастуха срочно прийти на пастбище. Бросив работу, я побежала в поле. Видимо, произошло нечто необычное, потому что половина северян собрались там и что-то живо обсуждали. Когда я приблизилась, они замолчали и расступились, и я увидела Митю, лежащего на траве, в крови, уткнув голову в моё платье. Он попытался вскрыть себе вены, изодрав ноги о что-то острое, и только меня подпустил к себе и дал обработать и перевязать раны. Я медленно соображала, и Гена давал мне команды, повторял их, а иногда нетерпеливо клал свои руки поверх моих и направлял мои движения, и между ним, бинтами, Митей и мной проходили электрические разряды. Я чувствовала, что у меня горят щёки, меня смущало присутствие людей, и их полушёпот, и тихий смех, и собственное смущение. Завязав последний узел, я поднялась и, не глядя ни на кого, пошла домой. По дороге я думала о том, что забыла забрать платье, и о том, что ничем не показала Мите, что жалею его и сопереживаю ему.

Дома со мной сделалась лихорадка. Антон забыл свои обиды и активно ухаживал за мной, но, как я ни старалась быть благодарной, это получалось лишь внешне, а внутри были только Митя, я и Бог, и вопросы, вопросы, вопросы… Я боялась, что у меня начнётся бред и я шокирую Антона своими фантазиями, и старалась не спать, пока он был рядом, но, кажется, всё-таки засыпала, а может, он ни на минуту не оставлял меня.

Так прошло несколько дней. Не знать о Мите было для меня невыносимо.

В отлучку Антона я решила проведать его. Я не сразу нашла его в стаде, потому что начала с краю. Он обхаживал какую-то тёлочку и даже не глянул в мою сторону. Я ничего не понимала. Я вернулась домой и легла в постель. Я жалела о походе в поле.

– Как ты? – Антон сел рядом, положил ладонь мне на лоб и внимательно посмотрел в глаза.

– Хорошо.

– Ты вставала? – он очень глубоко чувствовал меня.

– Гена принёс моё платье. Я выходила к нему.

Он снял что-то с моей щеки и посмотрел на свет.

– Ресница?

– Ага. Только не человеческая, – собрал вещи и ушёл.

Я решила не видеться ни с одним, ни со вторым. Я чувствовала себя глупой, беспомощной и виноватой. Необходимо было разобраться в происходящем.

Вскоре пастух снова прислал за мной. Я надеялась, что свидание с Митей прояснит ситуацию, но в стаде его не было. Гена выказал озабоченность его агрессивностью, неуправляемостью, неночеванием в коровнике и прогрессирующим пристрастием к жеванию окурков. Он взял с меня обещание «повлиять» на него.

Этой же ночью неизвестные разворотили антонов двор. У неизвестных были митины приметы.

Помогая Антону восстанавливать порядок, я думала о том, где искать и как успокоить Митю. Антон мрачно комментировал моё пребывание на четвереньках. Его было больно слушать.

Каждый вечер я ходила гулять в поисках Мити. Антон хотел сопровождать меня, но, если я рассчитывала на диалог с Митей, я должна была быть одна.

Каждый раз я возвращалась ни с чем, а наутро Митя появлялся на улицах повязанный моим поясом, или со следами помады на лице, с неизменно торчащим изо рта окурком и, если встречал меня, смотрел так, будто между нами есть какая-то тайна. Я не знала, как «повлиять» на него, так как встреч тет-а-тет со мной он избегал. И хотя я никогда не пользовалась помадой, про нас начали сочинять частушки. Антон стал выпивать. Я пыталась объясниться с ним, но он находил в моих словах другой смысл.

И вот моё терпение было вознаграждено. Я выследила его.

Митя щипал траву и делал вид, что не замечает меня. Прилипшие лепестки райским узором вились по его животу. Я остановилась в полуметре, мучительно подбирая реплику. Каждая казалась мне или глупой, или способной обидеть его. «Вкусная трава?» – наконец нашлась я. Митя поднял голову и посмотрел на меня: уголки его губ дрогнули в сдерживаемой улыбке, и улыбка эта была последним ударом, от которого разбилась, рассыпав внутри меня звенящие золотые монетки, копилка моей души.

***

…Митя взбегает на холм и становится на его вершине, закрывая собой солнце. Я поднимаюсь к нему и, обняв, замираю на его груди; наши сердца, как большой и маленький шаманы, гулко бьют в барабаны наших натянутых кож…

***

– Посмотри на себя! Ты сушишь одежду в доме…

– …перестала есть мясо!..

– …перестала заплетать косы!..

– Она ведьма. Митя был нормальным, пока она не околдовала его.

– Пусть делают что хотят, но чтобы наши дети не видели этого.

– Было бы лучше, если бы он умер тогда.

– Он одержимый. Дьявол вселился в него.

– Возможно, она уже на сносях от него.

– Придётся говорить по-бычьи, если хочешь пронять её.

– Это разрыв с Антоном свёл её с ума.

– Мы страдаем не меньше её.

– Я разделаю его у тебя на глазах, и не дай бог хоть одной слезинке показаться в них!

– Тореадор, смелее в бой!

Я не знаю, убили ли они Митю. Я бежала от известности.

***

Я смутно помню свои скитания. Помню, как просыпалась в ночи, разбуженная призывным бычьим плачем. Помню, как надела свой крестик на какого-то незнакомого и совсем ещё ломконогого телёночка. Мутную воду с привкусом мха. Людей в чёрном, подобравших меня. Музыку и звон.

Какое-то время я жила при церкви. Пока я была в беспамятстве, меня заново крестили, и я расценила это как небесное благословение на новую жизнь. Вскоре прихожанин Руслан сделал мне предложение. Он больше жалел, чем любил меня, но христианское благородство было для него выше чувств. Высшим чувством. Батюшка сказал, что можно быть счастливым с любым мужчиной, если видеть в нём единственную возможность счастья, и я дала слово быть хорошей женой. Родители Руслана были молча против, но после того как он, к их и собственному удивлению, нашёл меня девушкой, их отношение ко мне стало теплеть. Сам Уся был ласков и тактичен, не задав за время нашей брачной жизни ни одного вопроса и том, где и чем я жила раньше. Только сейчас, произнеся заветное имя, он невольно причинил мне боль. Ребёнок беспокойно зашевелился внутри.

– Тебе не нравится? – спросил муж, озадаченный затянувшимся молчанием.

– Нравится, – нежно промычала я.

Апрель 2004 года, январь 2008 года

ПРИЗВАНИЕ ОЛЕГА

Рассказ об обмене энергией

Двадцатишестилетний преподаватель Олег пришёл домой, положил в холодильник коробку с пельменями, вымыл руки, переоделся и лёг на кровать. Его скрюченная поза выражала бессилие, боль и тоску по внутриутробному периоду жизни.

В комнате Олега царил беспорядок; в душе и желудке Олега царила пустота. Ненавистные и неизбежные флирт со студентками и противостояние студентам совсем измучили его. Голову Олега раскалывали ненавистные и неизбежные мысли о завтрашнем рабочем дне.

Олег устал. Устал от нищеты, лицемерия, интеллигентности, пассивности, трусости. Олег добросовестно выполнял чуждую для себя работу.

Настоящим призванием Олега было искусство. В искусстве он мог заниматься всем: музыкой, фотографией, живописью, скульптурой, литературой, театром, кино – всё было ему интересно и по плечу, но, к большому сожалению для себя и не меньшему ущербу для человечества, он занимался преподаванием иностранного языка и, даже уделяя своему призванию всё своё свободное время, испытывал ужасные угрызения совести.

Олег владел только одним способом обмена энергией: художественным. Только творчество могло восстановить тратимые им как преподавателем силы. Олег лежал на кровати в позе эмбриона и ждал.

Наконец он вскочил и включил компьютер. Подключился к Интернету и запросил картинку «женские половые органы». Сохранил первую подошедшую, отключился от Интернета и распечатал её в формате А4. Булавками прикрепил лист к обоям по центру стены над кроватью, отошёл и долго смотрел на результат своего труда. После чего выключил компьютер и пошёл ужинать. Он ощущал себя так, как будто выпущенную из него до того кровь подогрели и вновь влили в его жилы.

Варя и поедая пельмени, Олег мысленно заводил к себе в комнату коллег и студентов, в группах и по одному, и изучал их реакции. По окончании мытья посуды Олег легко и непринуждённо сконцентрировался на завтрашнем рабочем дне.

24 ноября 2008 года

ВНУТРЕННИЙ МИР МАРИИ

Рассказ о работе над собой

Эрогенными зонами Марии были внешние поверхности стоп, или подъёмы. Мария определила это, расчёсывая комариные укусы. Когда тыльной стороной ногтей она водила по подъёмам, в её голове как бы звонили колокола. Когда колокола шли вправо, у Марии звенело в правом ухе. Когда колокола шли влево, у Марии звенело в левом ухе. Когда колокола пересекали ось ординат, у Марии гудела спинка носа.

Подъёмы были не только эрогенными, но и самыми красивыми зонами Марии. Когда она смотрела на себя сверху вниз, её босые ноги со вздувшимися на подъёмах венами, торчащие из юбки, казались ей изваянными Микеланджело. Кроме подъёмов, Мария любила свои руки. Остальные части своего тела она находила достаточно дряблыми. Её тело как будто было слеплено несколькими художниками.

Считается, что каждая женщина должна выкраивать время для работы над собой. Мария выкраивала время между молитвой и отходом ко сну. Мария работала над своим внутренним миром.

Внутренний мир Марии представлял собой кабинет с шестью столами.

Первый стол был стол экзаменатора. На нём изнанкой к Марии были разложены карточки с вопросами. Мария тянула карточку и переходила ко второму столу.

На втором столе лежал лист бумаги и самопишущее перо. Мария садилась за стол и обдумывала вопрос. Перо записывало её мысли. Если она отвлекалась, перо записывало это тоже. Когда лист заканчивался, ответ считался готовым. Мария брала исписанный лист и переходила к третьему столу.

На третьем столе лежали критерии оценивания. Оценивались индивидуальность, глубина, стройность мысли, межпредметные связи, художественность и духовность. Мария прочитывала свой ответ и оценивала его. Оценок было две: «хорошо» и «плохо». Если ответ был хорошим, Мария переходила к четвёртому столу.

Четвёртый стол был поделён надвое. На одной половине была стопка хороших ответов, на другой – плохих. Мария клала свой ответ на одну из половин. Если она клала ответ на половину плохих, она возвращалась к первому столу и опускала карточку с вопросом обратно. Это значило, что она могла вытянуть его ещё и ещё, пока ответ не будет хорошим. Если ответ был плохим, Мария могла перетянуть карточку или выйти из кабинета. Если ответ был хорошим, Мария переходила к пятому столу.

На пятом столе были насыпаны фрагменты мозаики. Их было бесконечно много. Мария тянула фрагмент и переходила к шестому столу.

Шестой стол был отведён для собирания мозаики. На нём лицом вверх лежали те фрагменты, которые достались Марии за хорошие ответы. Некоторые из них были скреплены, но большинство фрагментов лежали разрозненно. Рисунок, который она собирала, был Марии неизвестен. Она представляла его похожим на эпизод из жития Богородицы, где архангел Гавриил сообщает Ей Благую весть.

На карточке, которую Мария вытянула сейчас, был вопрос: «На что похож поезд?». Мария села за второй стол и стала думать. Начинать нужно с определения и истории.

Вопрос, на что похож поезд, две недели назад задал ей двоюродный брат. Мария славилась своими сравнениями, и ему было интересно, что она скажет на этот раз. Они ехали в другой город на похороны бабушкиной сестры.

Тогда Мария не ответила ему. Во-первых, придумать правильное сравнение не так-то просто. Во-вторых, её немножко задевало, что к сравнениям относятся как к забаве.

Лёжа на своей полке, она подумала, на какой черте поезда следует заострить внимание, чтобы мысль пошла в нужное русло. Ей показалось, что это повторяемость, но сравнение не пришло. Дни после этого Мария то вспоминала, то забывала этот вопрос.

Сейчас она попыталась забыть все прежние мысли и начала всё с нуля. Здесь, в О., звуки железной дороги были хорошо слышны из их дома. Когда проходили поезда, звенели стёкла, дрожал пол и стучали друг о друга половинки двери. Мария попыталась взглянуть на поезд со стороны.

Ей вспомнился рассказ о деревенской девушке, выходившей смотреть на проезжавший мимо её деревни поезд, который никогда не останавливался. Она смотрела в его окна и видела шляпки, вуали и усы, кому-то махала и мечтала о другой жизни. Мария подумала, как хорошо стоять у рельс, когда поднятый проезжающим поездом ветер треплет косынку и юбку.

Потом стихотворение, в котором описывалось самоубийство женщины на железной дороге и которое заканчивалось словами: «Не подходите к ней с вопросами, / Вам всё равно, а ей – довольно: / Любовью, грязью иль колёсами / Она раздавлена – всё больно». Эти слова так врезались Марии в память, что она помнила даже знаки препинания в них. А вот стоящую под ними дату не помнила.

После знаков препинания мысль Марии перекинулась на фильм, в котором с никогда не останавливающегося в одном маленьком городе поезда ссадили никогда не жившую в маленьком городе женщину, и как она была в нём другой, а потом вернулась в большой город. Мария немножко подумала об актёре, игравшем там мужскую роль, ещё он играл декабриста и студента, влюблённого в девушку, убитую на войне.

Потом пошли кадры военной хроники: чёрно-белые поезда, вальсы, цветы, солдаты с больными зубами, плачущие женщины. На глазах Марии тоже навернулись слёзы.

Потом – прибывающий поезд братьев Люмьер.

Возможно, из-за того что она смотрела со стороны, возможно из-за того что взгляд получился историческим, поезд напомнил Марии стрелку часов. Как стрелка часов, поезд движется, отмеряя время. Если стрелка стоит, кажется, что время остановилось. Движение часовой стрелки почти незаметно. Больше всего поезд похож на секундную стрелку. Не на всех часах она есть.

Лист кончился. Мария встала из-за второго стола и перешла за третий. Посмотрев критерии и прочитав ответ, она оценила его.

Она перешла к четвёртому столу и положила ответ на половину хороших. Завтра напишу и пошлю его брату, подумала Мария.

После этого она вытянула фрагмент мозаики с пятого стола. Иногда она тянула сверху, а иногда снизу, что вызывало небольшой обвал и изменяло форму фрагментной кучи. Фрагментов было бесконечно много. Куча была красива, как Кордильеры.

Фрагмент, вытянутый Марией сейчас, был частью чего-то бело-серого, может быть, частью облака. Мария обошла шестой стол, держа фрагмент на ладони и мысленно соединяя его с уже лежащими там. Увидев, что он никуда не подходит, она положила его на середину стола. Она была почти уверена, что это часть облака, но ведь облака могут быть и внизу. На душе у Марии было хорошо.

Она вышла из кабинета и оказалась в комнате с кроватью. Мария легла в неё и заснула.

9 июля 2008 года

Настоящее женское искусство для меня – искусство о женском начале в развитии человечества. Так, в основе здоровой женской сексуальности лежит фертильность, и моя главная претензия к «женскому» сериалу «Секс в большом городе» (смотрите запись «„Женская солидарность“») – что его героини ведут себя в этом смысле как «мужчины в юбках». Короче, решает то, насколько авторы-женщины/ женская аудитория/ женские персонажи зависят от одобрения конкретных или абстрактных мужчин, то есть смотрят на себя мужскими глазами.

Воздержусь от клеймения/цензурирования. Приведу как пример самый короткий из моих рассказов, которые можно отнести к настоящему женскому искусству (в частности, литературе) для меня.

КАПРИЗЫ НАОМИ

Рассказ о детстве богини

Наоми была богиней Земли. Никто этого не знал, а она знала. Папа Наоми жил на небе с другими богами, а мама была простой женщиной, хоть и очень красивой. Мама Наоми совсем не умела ухаживать за богинями.

У Наоми было четыре комплекта постельного белья: белый, зелёный, коричневый и розовый. Совершенно понятно, что эти комплекты соответствуют временам года: белый – зиме, зелёный – весне, коричневый – осени, а розовый – лету. Каждому времени года соответствует определённый темперамент: весне – холерический, лету – сангвинический, осени – меланхолический, а зиме – флегматический. Совершенно понятно, что менять комплекты нужно в строгом порядке. Мама же меняла их произвольно, а потом удивлялась, что Наоми капризничает. А однажды взяла и пошила пятый комплект: белый в чёрный горошек.

Февраль, поняла Наоми, а также поняла, что теперь ей нужно ещё семь комплектов:

– чёрный в белый горошек – для декабря,
– чёрный – для марта,
– чёрный в зелёный горошек – для апреля,
– зелёный в розовый горошек – для июня,
– розовый в коричневый горошек – для августа,
– коричневый в чёрный горошек – для октября,
– чёрный в коричневый горошек – для ноября,

а старые белый, зелёный, коричневый и розовый останутся для января, мая, сентября и июля.

Когда Наоми стала говорить об этом маме, мама отругала её и отшлёпала по попе. «Ну, и капризный у меня ребёнок!» – подумала она. А Наоми подумала, что её папа просто дурак, если выбрал ей в мамы такую глупую женщину. Хоть и очень красивую.

10 августа 2008 года